я
.
етербуржцы и петербурженки
5 4
Т Ю Р Ь М А
Тюремный распорядок, по вос-
поминаниям В. Ф. Михеева, выглядел
так: «„подъем в 6 утра, отбой - в 10
вечера, Утром дают полбуханки хле-
ба на весь день, несколько кусочков
сахара, чай в алюминиевой кружке, в
обед - рыбный или гороховый супчик,
каша гречневая или пшенная, кисель.
Вечером - опять каша и чай, в общем,
жить можно, с голоду не умрешь. Ино-
гда днем длящаяся ровно 30 минут
прогулка во дворике, окруженном со
всех сторон каменными стенами. По
верху стены расхаживает автоматчик,
гуляешь один.
Режим в камере соблюдается
строго, через каждые 4-5 минут днем
и ночью в глазок на двери заглядывает
охранник. Вначале особенно неприят-
но, что с 6 утра до 10 вечера нельзя по-
спать или просто прилечь на постель,
а так и тянет после обеда, но даже
если сидя закроешь глаза, сразу стук
в дверь: ‘‘Не спать!’’. Ночью тоже часто
будят: ‘‘Руки не вижу, положить на
одеяло.
.. Повернитесь лицом вверх’’.
Если не выполнил приказа или замеш-
кался, сразу начинают орать и грозить,
что отправят в карцер. Свет в камере
горит всю ночь. Раз в неделю выдают
две-три потрепанные книги. Рассказы
Горького перечитывал раз 50, после
чего осталось стойкое отвращение к
писателю.
Очень тягостно было, что днем
совершенно нечего было делать,
только сидеть или ходить из угла
в угол по камере. Думать, конечно,
можно было, но это приносило мало
радости. По мере своих умственных
возможностей я пытался осмыслить
ситуацию, раскладывал все события
по полочкам, но это не рассеивало
непонимания общего хода событий
и дальнейшей судьбы нашей семьи.
Особенно ярко я себе представлял и
детально обдумывал свою речь в суде
о полной невиновности отца и себя:
что такую речь мне предоставят воз-
можность произнести, я ни минуты не
сомневался: должен же был быть суд,
раз меня посадили в тюрьму. На это
пошла масса мыслительной и эмоци-
ональной энергии»34.
Остро переживал психологиче-
ское давление одиночки и Эрнест
Вознесенский: «Я никогда не думал
прежде, что мозг так нуждается в
обновлении мыслей. На воле иногда
приходило в голову, что не бывает ми-
нуты, чтобы не думал о чем-то. Здесь
же в первые дни я вспомнил всю свою
короткую жизнь, все немногочислен-
ные анекдоты, которые знал, пропел
все известные песни (разумеется, про
себя), проделал все это несколько раз
и вдруг почувствовал страшную пу-
стоту в голове, которая, как железный
обруч, стала давить на психику. Про-
шла неделя, другая, месяц, начался
второй - я понял, что если не найду
никакого занятия, то рискую сойти с
ума. Тем более что соображение это
неоднократно подтверждалось: вре-
мя от времени в тюрьме раздавались
душераздирающие вопли, которые,
правда, скоро обрывались»35.
Те же ощущения испытывал Лев
Сафонов. На Ленинградском вокзале
в Москве братьев разлучили. Они
не успели договориться, как и через
кого будут искать друг друга. «Душа
разрывалась. Постоянное, щемящее
чувство потери родных, свободы и
любимого города.
Одеяло черное с
крупной белой надписью МГБ СССР.
Мучительно хотелось курить. Корми-
ли плохо. В первые дни я ничего не мог
есть. ‘‘Ерунда, будешь жрать’’, - сказал
надзиратель, смачно выразившись. И
действительно, на примерно 15-й день
я готов был съесть любую ‘‘баланду’’,
лишь бы дали»36.
Лев Вознесенский, после того как
все законные сроки предъявления
пусть и беззаконного обвинения дав-
но прошли, отважился на голодовку:
«.пять дней, без всякого изъятия
я выливал пищу (это слово стоило
бы взять в кавычки) в так называе-
мую парашу и, почувствовав первые
результаты голодовки, перешел.
к
подготовке самоубийства как форме
протеста. На узкой части стены, не
просматривавшейся через волчок
в двери, я написал мылом - ничего
другого, более подходящего, в ка-
мере не имелось - протест против
беззаконности моего содержания
в тюрьме. Сейчас помню лишь, что
там были, как я думал тогда, в пику
тюремщикам слова ‘‘Ухожу из жизни
коммунистом», которым, кстати, в то
время я уже являлся - и не только
формально’’37. Однако тюремное на-
чальство вынудило молодого человека
отказаться от голодовки под угрозой
насильственного введения пищи.
Тягостные дни ожидания смени-
лись вызовами на допросы, но они ока-
зались еще тяжелее. На молодые не-
окрепшие души обрушились давление
следователей и шквал вопросов: «Кто
бывал у вас дома? О чем говорили?
Чем занимались? Почему ты не донес
на отца/мать/дядю за антисоветскую
деятельностью?». К их чести они ста-
рались защищать своих родных и не
поддавались на провокации.
Братья Эрнест и Лев Вознесен-
ские и на допросах с непоколебимой
решительностью опровергали все об-
винения против отца. Они доказывали
следователям, что их родители - на-
стоящие коммунисты и верно служат
партии. В ответ на вопрос следователя
о преступной деятельности отца Эр-
нест заявил: «Каждому советскому
человеку могу пожелать быть таким
же настоящим большевиком, как мой
отец!» Лев именно на допросе узнал
о гибели своего отца. Следователь в
ярости закричал на него: «Защищаешь
отца? Ну и крупный же ты враг со-
ветской власти!» Когда юноша улыб-
нулся на эти слова, тот разъярился:
«Смеешься! Твой отец тоже больше
года смеялся нам в лицо.
.. Теперь
отсмеялся.
..»38. Такое же страшное
известие сообщил следователь и Льву
Сафонову: «В конце ноября 1950
года второй раз (снова ночью) я был
доставлен на Лубянку, где мне было
объявлено, что мой отец «паразит»,
«враг народа» и он за свои «вражеские
действия» приговорен к высшей мере
наказания - расстрелу. И как в страш-
ном сне зловеще прозвучало: «Приго-
вор приведен в исполнение»»39.
Дождался привода к следователю
и Валерий Михеев: «За столом сидел
довольно пожилой, лысоватый чело-
век с погонами полковника (потом я
узнал, что это был полковник Леонов,
начальник Следственной части МГБ,
который в основном вел дела моих
родителей). Сначала он спокойно
спросил фамилию, имя, адрес, а затем
вдруг начал орать, постоянно пересы-
пая свой крик отборным матом, чтобы
я признался в преступной связи с от-
цом, поскольку он оказался шпионом
и диверсантом. Я ответил, что дей-
ствительно проживал в семье вместе
с отцом, но возразил (да, да, возразил):
мой отец всегда был честным партий-
ным работником, он никоим образом
не мог быть шпионом и, тем более,
диверсантом.
Леонов демонстративно разорвал
мой комсомольский билет, пропуск в
Публичную библиотеку, сказав, что
это мне уже никогда не понадобится.
Он начал пугать, что если я не буду
честно рассказывать о вредительской
деятельности отца, то он меня оста-
вит в тюрьме надолго. Потом были
вопросы о том, как отец относился
к Сталину, Жданову, Кузнецову, ка-
кие политические разговоры велись
дома, кто приходил к нам в гости. Я
История Петербурга. № 2 (69)/2013
предыдущая страница 55 История Петербурга №69 (2013) читать онлайн следующая страница 57 История Петербурга №69 (2013) читать онлайн Домой Выключить/включить текст